Много сокровищ было у нартов, но среди них больше всего дорожили они чашей своей - Уацамонга. Драгоценное свойство имела эта чаша - если кто-либо из пирующих говорил правду о своих подвигах и о доблести своей, она сама поднималась прямо к губам этого человека. Если же кто-либо хвастался понапрасну, не трогалась она с места.
Раз как-то пировали нарты, и до краев наполненная брагой чаша Уацамонга стояла перед ними. И стали друг перед другом выхваляться нарты, рассказывая о своих доблестях и подвигах. Но сколько они ни говорили, чаша Уацамонга не трогалась с места.
Один только Батрадз сидел молча на этом пиру и слушал спокойно россказни нартов. Когда все замолчали, Батрадз легко встал с места, рукоятью плети постучал по краю чаши и сказал:
- Охотился я вчера вечером, подымался по горному склону и семь вечерних дауагов убил. Правду сказал я, и так же по правде подымись, чаша Уацамонга, и стань на колени отцу моему Хамыцу.
Плавно поднялась с земли чаша и опустилась на колени Хамыца.
Снова постучал Батрадз рукоятью плети своей по краю чаши и сказал:
- На рассвете я спускался домой по другому склону и убил семерых дауагов рассвета. Правду сказал я, и так же по правде подымись, чаша, до пояса отца моего Хамыца.
До пояса Хамыца поднялась чаша. И только Батрадз хотел говорить дальше, как Хамыц сказал:
- Говори только о том, о чем можно сказать, и молчи о том, чего сказать нельзя.
Хамыц потому сказал то слово предостережения, что в хлебной браге, которой наполнена была чаша Уацамонга, плавала бусинка жира, а в бусинке этой прятался владыка хлебов Хоралдар. А спрятался он для того, чтобы подслушать пьяную похвальбу нартов и узнать, кто из них убил его сына. Боялся Хамыц, как бы Батрадз не проговорился и не навлек на нартов гнев Хоралдара.