«Во все время его разговора Рахиль не спускала съ него страннаго, непонятнаго для меня взгляда. Но лишь только онъ замолчалъ, какъ она заговорила въ свою очередь.
— Принимая въ разчетъ, Годфрей, что знакомство ваше съ мистеромъ Локеромъ есть не болѣе какъ случайная встрѣча, я нахожу, что вы слишкомъ горячо вступаетесь на него.
Даровитый другъ мой отвѣчалъ ей истинно по-евангельски; въ жизнь мою не слыхала подобнаго отвѣта.
— Мнѣ кажется, Рахиль, сказалъ онъ, — что я всегда горячо вступаюсь за угнетенныхъ.
Тонъ, которымъ произнесены были эти слова, право, способенъ былъ тронуть самый камень. Но, Боже мой, что такое твердость камня въ сравненіи съ твердостью ожесточеннаго человѣческаго сердца! Она злобно засмѣялась. Я краснѣю отъ стыда за нее, — она засмѣялась ему прямо въ лицо.
— Приберегите свое краснорѣчіе, Годфрей, для благотворительныхъ дамъ вашего комитета, сказала она. — Я увѣрена, что толки, осуждавшіе мистера Локера, не пощадили и васъ.
При этихъ словахъ сама тетушка пробудилась отъ своего оцѣпенѣнія.
— Милая Рахиль, увѣщевала она ее, — по какому праву говоришь ты это?
— Слова мои не имѣютъ дурнаго намѣренія, мамаша, отвѣчала она, — я напротивъ желаю ему добра. Потерпите немножко, а вы сами это увидите.
Она посмотрѣла на мистера Годфрея, и во взглядѣ ея выразилось нѣчто похожее на состраданіе. Она дошла даже до такой несвойственной женщинѣ нескромности, что взяла его за руку.