— Маленькій заговоръ! дорогая тетушка, сказалъ онъ. — Безгрѣшный обманъ, милая миссъ Клакъ, — обманъ, которыя мы, конечно, извините, несмотря на всю вашу высокую нравственную прямоту. Оставьте Рахиль въ той увѣренности, будто я воспользовался благороднымъ самопожертвованіемъ, внушавшимъ ей мысль оправдать меня предъ лицомъ свѣта, и будьте свидѣтельницами того, что въ вашемъ присутствіи, не выходя изъ дому, я уничтожаю эту бумагу, — онъ поджегъ ее спичкой и положилъ на подонникъ, стоявшій на столѣ. — Всякая непріятность, которую, быть можетъ, мнѣ придется перенести на себѣ, замѣтилъ онъ, ничто въ сравненіи съ необходимостію предохранить ея непорочное имя отъ заразительнаго соприкосновенія съ свѣтомъ. Смотрите же сюда! Мы обратили эту бумагу въ маленькую безвредную кучку пепла, и наша дорогая, восторженная Рахиль никогда и не узнаетъ о томъ, что мы сдѣлали! Ну, какъ же вы чувствуете себя теперь, мои неоцѣненные друзья, какъ вы себя чувствуете? Что до меня касается, то у меня на сердцѣ такъ же легко и радостно, какъ и на сердцѣ младенца.
Онъ озарилъ насъ своею прекрасною улыбкой и протянулъ одну руку тетушкѣ, а другую мнѣ. Я была до того растрогана его благороднымъ поступкомъ, что не могла говорить и закрыла глаза, и предавшись духовному самозабвенію, поднесла его руку къ своимъ губамъ. Онъ прошепталъ мнѣ тихій, нѣжный упрекъ. О, восторгъ! чистый, неземной восторгъ, объявшій мою душу! Сама не помню, гдѣ и на чемъ я сидѣла, углубившись въ свои собственныя возвышенныя чувства. Когда я открыла глаза, мнѣ показалось, что я снова спустилась съ неба на землю. Въ комнатѣ какого не было кромѣ тетушки; онъ уже ушелъ!
На этомъ мѣстѣ я желала бы остановиться; я желала бы закончить свое существованіе разказомъ о благородномъ поступкѣ мистера Годфрея. Но, къ несчастію, непреклонный стимулъ, въ видѣ банковаго билета мистера Блека, осуждаетъ меня на долгое, долгое повѣствованіе. Печальныя открытія, которыя должны были обнаружиться въ понедѣльникъ, во время моего пребыванія въ Монтегю-Скверѣ, еще не пришли къ концу.
Оставшись вдвоемъ съ леди Вериндеръ, я естественно завела разговоръ о ея здоровьѣ, осторожно намекая на необъяснимую заботливость, съ которою она старалась скрывать отъ своей дочери и нездоровье свое, а употребляемое противъ него лѣкарство.
Отвѣтъ тетушки чрезвычайно удивилъ меня.
— Друзилла, оказала она (если я забыла упомянуть, что меня зовутъ Друзиллой, то позвольте же исправить эту ошибку), — вы затрогиваете совершенно неумышленно, я увѣрена въ томъ, весьма грустный вопросъ.
Я немедленно встала со стула. Деликатность внушила мнѣ одинъ исходъ изъ этого положенія: мнѣ оставалось извиниться предъ тетушкой и затѣмъ уйдти. Но леди Вериндеръ остановила меня, и настояла на томъ, чтобъ я опять заняла свое мѣсто.
— Вы подстерегли тайну, сказала она, — которую я довѣрила своей сестрѣ, мистрисъ Абльвайтъ, адвокату своему, мистеру Броффу, и никому болѣе. Я могу вполнѣ довѣриться имъ двоимъ и знаю, что могу положиться, и на вашу скромность, разказавъ вамъ всѣ обстоятельства дѣла. Свободны ли вы, Друзилла, и можете ли посвятить мнѣ ваше дообѣденное время?
Лишнее будетъ упоминать здѣсь, что я предоставила свое время въ полное распоряженіе тетушки.
— Въ такомъ случаѣ, сказала она, — побесѣдуйте со мной еще часокъ. Я сообщу вамъ нѣчто весьма печальное для васъ, а потомъ, если только вы не откажетесь содѣйствовать мнѣ, попрошу васъ объ одномъ одолженія.