— Да вы объ Лунномъ камнѣ говорите, Годфрей?
— Конечно, я думалъ, что вы заговорили….
— Вовсе я объ этомъ не заговаривала. Я могу слышать о пропажѣ Луннаго камня, — говори, кто хочетъ, — не чувствуя себя униженною въ собственномъ мнѣніи. Если тайна алмаза когда-нибудь выяснится, тогда станетъ извѣстно, что я приняла на себя страшную отвѣтственность; узнаютъ, что я обязалась сохранить несчастную тайну, — но тогда же станетъ яснѣе солнца въ полдень, что я не сдѣлала никакой низости! Вы не поняли меня, Годфрей! Моя вина, что я не такъ ясно выразилась. Во что бы то ни стало, я буду яснѣе. Предположимъ, что вы не любите меня. положимъ, вы любите другую?
— Да?
— Положимъ, вы узнали бы, что эта женщина вовсе не достойна васъ. Вполнѣ убѣдились бы, что вамъ позорно и подумать о ней лишній разъ. Краснѣли бы отъ одной мысли жениться на такой особѣ.
— Да?
— И, положимъ, что наперекоръ всему, вы не могли бы вырвать ее изъ своего сердца. положимъ, что чувство, возбужденное ею (въ то время, когда вы еще вѣрили въ нее), неодолимо. Положимъ, любовь, которую эта несчастная внушила вамъ… О, да никакими словами не выразить всего этого! Какъ заставить понять мущину, что чувство, производящее во мнѣ омерзеніе къ самой себѣ, въ то же время чаруетъ меня? Это мое дыханіе жизни и вмѣстѣ ядъ, убивающій меня! Уйдите! Надо съ ума сойдти, чтобы говорить такъ какъ я съ вами. Нѣтъ! не уходите, зачѣмъ уносить ложное впечатлѣніе. Надо сказать, что слѣдуетъ, въ свою защиту. Замѣтьте это! Онъ не знаетъ — онъ никогда не узнаетъ того, что я вамъ сказала. Я никогда съ нимъ не увижусь, — будь что будетъ, — никогда, никогда, никогда больше съ нимъ не увижусь! Не спрашивайте его имени! Не спрашивайте больше ничего! Перемѣнимъ разговоръ. Довольно ли вы сильны въ медицинѣ, Годфрей, чтобы сказать мнѣ, отчего это я точно задыхаюсь? Нѣтъ ли такого рода истерики, которая разражается словами вмѣсто слезъ? Ну, вотъ еще! Къ чему кто? Вамъ теперь легко справиться съ огорченіемъ, если только я причинила его вамъ. Неправда ли, вѣдь я теперь понизилась на свое настоящее мѣсто въ вашемъ мнѣніи? Не обращайте вниманія! Не жалѣйте меня! Уйдите, ради Бога!
Она вдругъ отвернулась, порывисто упада руками на спинку оттоманки, головой въ подушку, и зарыдала. Еще не успѣла я скандализоваться этимъ, какъ неожиданный поступокъ по стороны мистера Годфрея поразилъ меня ужасомъ. Повѣрятъ ли, что онъ упалъ на колѣна къ ея ногамъ? Торжественно объявляю, на оба колѣна! Дозволитъ ли скромность упомянуть, что онъ обвилъ ея шею руками? И дозволительно ли невольному обожанію сознаться, что онъ наэлектризовалъ ее двумя словами:
— Благородная душа!
Не болѣе того! Но онъ выговорилъ это однимъ изъ тѣхъ порывовъ, которые прославили его, какъ публичнаго оратора. Она сидѣла, — или какъ громомъ пораженная, или совсѣмъ очарованная, — ужь не знаю что именно, — не дѣлая даже попытки отодвинуть его рукъ туда, гдѣ имъ слѣдовало быть. Что касается меня, то мое чувство приличія было ошеломлено въ конецъ. Я такъ прискорбно колебалась относительно выбора перваго долга, — закрыть ли мнѣ глаза или зажать уши, — что не сдѣлала вы того, ни другаго. Даже то обстоятельство, что я еще въ состояніи была поддерживать портьеру въ надлежащемъ положеніи, чтобы видѣть и слышать, я вполнѣ приписываю подавленной истерикѣ. Во время подавляемой истерики, — даже доктора согласны въ этомъ, — надо что-нибудь держать.