Я положилъ письмо въ свой бумажникъ.
Пересмотръ шестнадцатой и семнадцатой главы Бетереджева разказа покажетъ, что я имѣлъ основаніе поберечь себя такимъ образомъ въ то время, когда силы мои подвергались жестокимъ испытаніямъ. Несчастная женщина послѣ того дважды рѣшалась на послѣднюю попытку заговоритъ со мной. И оба раза я имѣлъ несчастіе (видитъ Богъ, какъ неумышленно!) оттолкнуть ея начинанія. Въ пятницу вечеромъ, какъ это весьма вѣрно описываетъ Бетереджъ, она застала меня одного у билліарда. Обхожденіе, и слова ея внушали мнѣ мысль, — а кому же она не внушила бы ея при такихъ обстоятельствахъ, — что она хотѣла сознаться въ преступномъ участіи относительно пропажи алмаза. Ради ея самой, я нарочно не выказалъ особеннаго любопытства. Я нарочно смотрѣлъ на билліардные шары, вмѣсто того чтобы смотрѣть на нее, — и что же было слѣдствіемъ этого? Она ушла отъ меня, оскорбленная до глубины сердца! Въ субботу, — когда она, послѣ сказаннаго ей Пенелопой, должна была предвидѣть что отъѣздъ мой близокъ, — насъ преслѣдовала та же роковая судьба. Она еще разъ попыталась встрѣтить меня на тропинкѣ у кустарниковъ и застала меня съ Бетереджемъ и приставомъ Коффомъ. Приставъ, имѣя въ виду тайную цѣль, сослался при ней на мое участіе въ Розаннѣ Сперманъ. А я снова, ради ея самой, бѣдняжки, отвѣтилъ полицейскому чиновнику наотрѣзъ и громкимъ голосомъ, чтобъ она тоже могла меня слышать, а объявилъ, что «не принимаю никакого участія въ Розаннѣ Сперманъ». При этихъ словахъ, которыя должны были предостеречь отъ попытки къ разговору со мной наединѣ, они повернулась и ушла, сознавъ опасность, какъ мнѣ показалось тогда: на самомъ же дѣлѣ, какъ мнѣ извѣстно теперь, осудивъ себя на самоубійство. Далѣе я уже изложилъ цѣпь событій, которыя привели меня къ поразительному открытію въ зыбучихъ пескахъ. Взглядъ на прошлое теперь дополненъ. Отъ самоубійства на зыбучихъ пескахъ, съ его страннымъ и страшнымъ вліяніемъ на теперешнее мое положеніе, и планы будущаго, я перехожу къ интересамъ живыхъ людей въ этомъ разказѣ и къ тѣмъ событіямъ, которыя начинали уже мостить дорогу къ медленному и трудному пути изъ мрака на свѣтъ.
VI
Само собой разумѣется, что я пошелъ на станцію желѣзной дороги въ сопровожденіи Бетереджа. Письмо я взялъ въ карманъ, а шлафрокъ бережно упаковалъ въ небольшой чемоданчикъ, съ цѣлью повергнуть то и другое на изслѣдованіе мистера Броффа въ тотъ же вечеръ.
Мы молча вышли изъ дома. Въ первый разъ еще старикъ Бетереджъ, будучи со мной, не находилъ словъ. Имѣя кое-что оказать ему съ своей стороны, я вступилъ въ разговоръ тотчасъ, какъ только мы вышли за ворота.
— Прежде чѣмъ я уѣду въ Лондонъ, началъ я, — надо предложить вамъ два вопроса. Они касаются меня и, вѣроятно, нѣсколько удивятъ васъ.
— Если только она могутъ выбить у меня изъ головы письмо этой бѣдняжка, мистеръ Франклинъ, то за остальнымъ я ужь не гонюсь. Пожалуста, сэръ, начинайте удивлять меня какъ можно скорѣе.
— Вотъ мой первый вопросъ, Бетереджъ. Не былъ ли я пьянъ вечеромъ въ день рожденія Рахили?
— Вы-то пьяны? воскликнулъ старикъ: — да, величайшій недостатокъ вашего характера, мистеръ Франклинъ, именно въ томъ, что вы пьете лишь за обѣдомъ, а потомъ капли въ ротъ не берете!
— Но вѣдь это былъ особенный случай, день рожденія. Въ этотъ вечеръ, не въ примѣръ прочимъ, я могъ бросить свои привычки.