— Я не вижу чѣмъ это доказать, сказалъ мистеръ Броффъ:- но допуская возможность доказательства, не легко будетъ возстановить вашу невинность. Не будемъ теперь углубляться въ это. Подождемъ и посмотримъ, не подозрѣвала ли васъ Рахиль по одной уликѣ шлафрока.

— Боже мой, какъ вы хладнокровно говорите о томъ, что Рахиль подозрѣваетъ меня! вскликнулъ я:- кто далъ ей право, по какимъ бы то ни было уликамъ, подозрѣвать меня въ воровствѣ?

— Весьма разумный вопросъ, милый сэръ. Горяченько поставленъ, а подумать о немъ все-таки не мѣшаетъ. Озабочивая васъ, онъ и меня озадачиваетъ. Припомните-ка и скажите мнѣ вотъ что. Въ то время, какъ вы гостили у нихъ въ домѣ, не случилось ли чего-нибудь, что могло бы поколебать Рахилину вѣру, — не то чтобы въ честь вашу, — но положимъ (нѣтъ нужды, какъ бы на былъ ничтоженъ поводъ), положимъ, ея вѣру вообще въ ваши правила?

Я задрожалъ въ неодолимомъ волненіи. Вопросъ адвоката, впервые по времени моего отъѣзда изъ Англіи, напомнилъ мнѣ нѣчто дѣйствительно случившееся.

Въ восьмой главѣ Бетереджева разказа есть описаніе прибытія въ тетушкинъ домъ незнакомаго иностранца, который пріѣхалъ повидаться со мной по дѣлу слѣдующаго свойства.

Нѣкогда, будучи, по обыкновенію, въ стѣсненныхъ обстоятельствахъ, я имѣлъ неблагоразуміе принять ссуду отъ содержателя небогатаго ресторана въ Парижѣ, которому я былъ знакомъ какъ постоянный посѣтитель. Мы назначили срокъ уплаты денегъ, а когда срокъ насталъ, и (подобно тысячамъ другихъ честныхъ людей) не могъ исполнить свое обѣщаніе и послалъ этому человѣку вексель. Къ несчастію, мое имя на подобныхъ документахъ было слишкомъ хорошо извѣстно: ему не удалось продать вексель. Со времени моего займа дѣла его поразстроились; ему грозило банкротство, а одинъ изъ его родственниковъ, французскій адвокатъ, пріѣхалъ въ Англію съ тѣмъ, чтобъ отыскать меня и настоять на уплатѣ долга. Онъ былъ характера вспыльчиваго и дурно обошелся со мной. Послѣдовали съ обѣихъ сторонъ крупныя слова; а тетушка съ Рахилью, къ несчастію, были въ сосѣдней комнатѣ и слышали намъ. Леди Вериндеръ вошла и потребовала свѣдѣній въ чемъ дѣло. Французъ предъявилъ свою довѣренность и обвинивъ меня въ разореніи бѣднаго человѣка, который вѣрилъ моей чести. Тетушка тотчасъ же заплатила и отпустила его. Она, разумѣется, слишкомъ хорошо меня знала, чтобы раздѣлять взгляды Француза на это дѣло; но была поражена моею безпечностію и справедливо сердилась на меня за то, что я поставилъ себя въ такое положеніе, которое, безъ ея вмѣшательства, могло сдѣлаться весьма позорнымъ. Ужь не знаю, отъ матери ли узнала Рахиль или сама слышала всѣ происшедшее. Она взглянула на это дѣло по-своему, съ выспренне-романтической точки зрѣнія. У меня «сердца нѣтъ»; у меня «чести нѣтъ»; у меня «правилъ нѣтъ»: нельзя «ручаться за будущіе моя поступки», — короче, наговорила мнѣ такихъ строгостей, какихъ я сроду еще не слыхивалъ изъ устъ молодой леди. Размолвка наша длилась весь слѣдующій день. Черезъ день я успѣлъ помириться, и все забылъ. Неужели Рахиль вспомнила объ этомъ злосчастномъ случаѣ въ ту критическую минуту, когда ея уваженіе ко мнѣ подверглось новымъ и гораздо болѣе серіознымъ испытаніямъ? Мистеръ Броффъ отвѣтилъ утвердительно, тотчасъ какъ я разказалъ ему объ этомъ обстоятельствѣ.

— Оно должно было произвесть впечатлѣніе на ея умъ, серіозно проговорилъ онъ:- я желалъ бы, ради вашей пользы, чтобъ этого вовсе не было. Во всякомъ случаѣ, вотъ мы нашли предрасполагающее вліяніе противъ васъ и отдѣлались по крайней мѣрѣ отъ одного изъ сомнѣній. Мнѣ кажется, пока намъ нечего дѣлать. Остается обратиться къ Рахили.

Онъ всталъ и началъ задумчиво ходить изъ угла въ уголъ. Раза два я хотѣлъ сказать ему, что рѣшился лично повидать Рахиль; и оба раза, изъ уваженія къ его лѣтамъ и характеру, боялся застигнуть его врасплохъ въ неблагопріятную минуту..

— Главная трудность въ томъ, началъ онъ: — какомъ образомъ заставить ее не стѣсняясь высказать все что у нея на умѣ. Не имѣете ли вы въ виду какого-нибудь средства?

— Мистеръ Броффъ, я рѣшилъ, что мнѣ слѣдуетъ лично переговорить съ Рахилью.