Мы расстались на Двине у кромки льда. Тяжелый ледокол шел по фарватеру реки.
По доскам, наскоро переброшенным через ледяные глыбы, я перешел на противоположную кромку льда, обернулся, помахал шапкой жене и сыну.
Через четыре часа я доехал до станции Обозерской. Там пересел в мурманский поезд и залег спать.
Утром я проснулся. Поезд шел по железнодорожной ветке Обозерская — Беломорск, построенной незадолго до войны.
После оставления нами Петрозаводска эта ветка была единственным путем, соединявшим фронт с центрами страны.
Северная весна началась. Деревья стряхивали с себя остатки снега, на березах, ивах и ольшаннике набухали и слезились почки. Неугомонно бурлили ручьи, на озерах, в серых водяных закраинах, дыбился приподнятый половодьем лед. Тянулись на север в арктические широты, на дальние острова и побережья первые караваны гусей, лебедей, уток.
В купе со мной ехало несколько бойцов. Голос одного из них показался мне знакомым, я стал внимательней всматриваться в черты его лица. И вдруг припомнил:
— А вот ведь это кто! Ефимыч! Здорово, дружище, помните в Вытегре я видел вас в госпитале.
— Как же, прекрасно помню. Вы тогда старшим лейтенантом были.
— Значит выздоровели?