– Тут что за ярмарка?
Тогда один из них рассказал:
– Не буду перед попом греха таить, что правда, то правда. Мы с побратимком захотели на Успеньев день самогонки сварить, чтобы самим себя потешить и людей угостить. Выбрали в лесу укромное местечко да вчера заварили самогонную завару, закупорили, как подобает. Ну, думаем, будет завара у нас ходить – бродить, как проспиртованная. А мы с побратимком знали, что медведи до барды сами не свои, а потому на всякий случай около нашей посудины клепец[1] поставили. И вот пришли сегодня. Думали к ночи делом заняться. Подходим к месту, глядь, медведко лежит, лапы в клепце, посудина измята и вся завара до капельки не то пролита, не то слопана. А он лежит – клепец на брюхе – и облизывается. Я хвать его топором по передней лапе, а задние обе накрепко клепцом перехвачены, да еще между ушей разок стукнул, ему и достаточно. Видать, обожрался да с клепцом замучился, зубы у него уже в крови были. Веревкой ноги спутали, жердь просунули и понесли, А самогоночки так и не отведали…
Андрюша, оставив мужиков в деревне, пошел домой. Обидно ему было, что этот медвежонок-подросток не попал под его заряд.
Вечерело. Августовское солнце перед закатом ослепительно рассыпало свои лучи по золотисто-желтому жнитву. Поперек полос, узких и длинных, ложились тени от суслонов. Где-то вдалеке тоскливо перекликались бездомные кукушки, да изредка, под задор молодому охотнику, в поднебесной выси пролетали стада гусей. Извилистая тропа пустошами, лугами и запольем все ближе и ближе вела Андрюшу к дому.
Домой пришел он усталый и недовольный. Ружье засунул в угол на полати, а двух уток небрежно бросил на шесток.
– Мама, ощипли да свари завтра.
– Сварю, не бросать же, стало, твои труды, – отозвалась Степанида, кропавшая старые мешки под жито.
Александр потряс в своей руке уток, точно взвешивая их, и насмешливо заметил:
– Подумаешь, какие две туши принес, – утята молодые, жиденькие.