Дружно жил Васька со своей женой, скопидомной и желчной кулачкой, однако находил время попутаться с дородными вдовушками; скандалов с женой избегал умело и ловко. Так же изворотливо Балаганцев принимал у себя на дому посетителей – кого с парадного, кого с чёрного хода. И вовсе не потому, что в исполкоме нехватало ему времени; в исполком он являлся позже всех и уходил с работы первым. Подумывал Васька и о том, как бы в уезд «выдвиженцем» пробраться, а там бы пролезть в партию, и открылась бы широкая дорога.
Но побаивался Балаганцев, как бы кто не пронюхал да не донес куда следует о его службе в офицерском чине у белых. Если перебраться в уезд, пожалуй, там начнут наводить справки, чего доброго, узнают «лишнее», и карьера испортится. А пока он орудует у себя на селе, пока его работой в уезде интересуются лишь по отчетам; а то, что с чёрного хода к нему посетители приносят взятки, об этом в уезде не знают.
Взяточничество стал за ним примечать работник Андрюша Коробицын, и каждый раз он кипел ненавистью к своему хозяйчику. Но куда пойдешь, кому скажешь? В газету написать – грамотности маловато, да и не только в грамотности дело. Балаганцев в дружбе с почтальоншей. Чорт их знает, напишешь письмо, а оно вместо редакции попадет хозяину.
С кем, как не с родной матерью – старушкой Степанидой Семеновной, делиться Андрюше своими переживаниями? Степанида молча выслушивала сына и, собирая складки на своем старческом лице, не спеша, обдумывая каждое слово, говорила:
– Не стоит связываться, надо стоять от греха подальше. Мало ли кто правду знает, да не всяк ее бает.
– Народ поговаривает, будто бы скоро его с места долой, – промолвил в раздумье Андрюша.
– Улита едет, когда-то будет, а пока живи у него тихонько, чтобы при расчете тебя не обидел.
– Не обидит, – протянул Андрюша. – Пусть попробует – и на него власть найдется.
Думы о Балаганцеве не давали Андрюше покоя.
На другой день после разговора с матерью Андрюша вернулся домой на ночлег в одно время с братом Александром, тот был усталым и угрюмым. Работал он где-то в лесу, проголодался и сейчас же выпил сразу две кринки молока, вытер рукавом рубахи рыжие усы, стал разуваться.