Вскоре предвика пригласили в Тотьму. А в Куракинскую волость в это время приехал сотрудник ГПУ. В отличие от других приезжающих, он не привлекал к себе особенного внимания. Остановился на ночевке в доме сторожихи исполкома. Ходил он по окрестным деревням в болотных кожаных сапогах, в осеннем пальто, застёгнутом на все пуговицы, ходил и разговаривал с людьми, расспрашивал о председателе вика, о его работе, кому он потачку даёт, кто его боится и почему. Если сотрудника ГПУ спрашивали, кто он такой и зачем пожаловал в здешние места, он отвечал: «Так себе, по разным делам приехал из Госполитуправления, а фамилия моя Кузнецов».
– Вот как! Стало быть, насчет нашего житья и прочих дел похаживаете…
Узнав, что в Куракине есть сапожник Шадрина, словоохотливый и любознательный. Кузнецов решил к нему зайти.
В избе у Шадрины было не совсем приятно, пахло дегтем и еще чем-то.
– Здравствуй, дядя Алёша! – поздоровался Кузнецов с Шадриной, как будто они уже были раньше знакомы. – Будь добр, на скору руку почини мне сапоги, каблуки немножко сносились.
Пока Кузнецов разувался, Шадрина разглядывал его, вспоминая: «где же встречался я с ним?»
Догадавшись, о чём думает сапожник; Кузнецов по-свойски подмигнул ему:
– Дядя Алеша, не припоминай; добрые люди сказали, что здесь хороший сапожник живёт, ну, я и зашёл сапожонки починить…
– Это я сей-минут, сей-минут, – обрадованно затараторил Шадрина и, стараясь разгадать пришельца, спросил:
– Ты, гражданин, не насчет налога с кустарей-одиночек?