– Нет, нет, – отмахнулся Кузнецов, – совсем не по этой части.
– То-то я думаю, – продолжал более развязно Шадрина, – ныне всякий ферт с портфелем ходит, а ты так себе, с пустыми руками.
Не прошло и получаса, как сотрудник ГПУ деловитым разговором расположил к себе Шадрину; последний выглянул в окно и, позвав хозяйку, распорядился согреть самовар и сварить полдюжины яиц.
За чаем разговор незаметно зашел о Балаганцеве.
– Что и говорить, башковитый мужик, ученый, не наше горе. И свое хозяйство богато поставил и волостью управляет что-те прежний старшина. А то, что побили его плахой, товарищ, так это правильно и сделали, зря не тронули бы. Две недельки в постели вылежал, вот как грохнули!..
– На кого же думают? – поинтересовался Кузнецов.
– Так отлупили, что и подумать не на кого. Били пьяного, а кто – никому неведомо.
– Может, кулаки?
– Ой, что ты, богачи, они Балаганцеву честь-почтенье. И когда он больной лежал, так побогаче которые, на дом подарки носили и печёным и вареным.
– А все-таки, как ты, дядя Алеша, думаешь, на какой же почве его избили? За что и перед кем он провинился, чтобы так его бить?