– Что же, о Риме трудно, Никита Акинфиевич, рассказывать, его видеть нужно. Город преотменный, такого нет другого, вам обязательно там побывать надобно.
– И съезжу! Евтихьевна! Приосвободимся да поедем-ка в Рим! На огненном вулкане побываем… Вот где настоящий ад… Соберем компанию – я, да ты, Евтихьевна, да Мусин-Пушкин с нами радехонек будет прокатиться, да князь Гагарин. Жаль, римского языка никто из нас не знает. А ты, Федот, балакаешь по-ихнему?
– Я с итальянцами говорю на их языке так же, как вот сейчас с вами на русском.
– Голубчик! Да ужели ты откажешься побывать в Риме с нами на сей раз?.. Петербург от тебя никуда не уйдет, не торопись домой. В Риме бывать ли еще, давай-ка решай… Поедешь с нами проводником. Человек ты надёжный, в искусстве смышлёный. Ну-ка, ещё по чарке за поездку в Рим…
Шубин пил почти не хмелея. Он не раскисал, как тучный Демидов, а веселел от выпитого вина, улыбался и становился говорливей и предприимчивей.
– Ехать так ехать, – сказал он в ответ на предложение Демидова. – Я согласен, только вот не будет ли Петербургская академия в претензии? Как никак, я теперь хоть и вольный человек, а казенный. Скажут: выучился за счет казны и домой не торопится.
– Не лиха беда! – громко выкрикнул Демидов. – Да пусть они там лишнее слово скажут, да я самому вашему Бецкому слово вымолвлю – не пикнет против! А там Шувалов напишет из Рима – такой-то, мол, Шубин шибко занят с важными особами для показа Италии – и делу конец…
Демидов не преувеличивал силы своего влияния на русских сановников, и Шубину удалось посетить Рим вторично. Это посещение длилось пять месяцев – до мая 1773 года. С Демидовым была его жена, Мусин-Пушкин и князь Гагарин. Шубин был их проводником. Компания, за исключением проводника, была ленива и не любопытна.
Шубин ходил впереди их всех, как поводырь, ведущий группу слепых, и про себя возмущался их барской слепотой, неосведомленностью в искусстве, равнодушием к наукам и леностью мысли.
Даже творения Рафаэля мало волновали их. В Камере Печатей Шубин с величайшим вниманием и наслаждением вновь рассматривал замечательные фрески великого художника. В вилле Фарнезине, перед картиной «Триумф Галатеи» речь зашла о ее творце – Рафаэле. Шубин горячо и взволнованно говорил Демидову и его спутникам: