Стали подавать чай. Тишина восстановилась, так что можно уже было различить говорящих.
- Да сделайте одолжение, господа, - вскричал поручик Чугуевский, прекрасный, живой юноша, сидевший поджавши ноги в самом углу балагана на пне, - сделайте дружбу: уговорите князя Ахмет-Бека сделать мне банк!
- Что же, князь, - отозвались многие голоса, - сделай банк.
- До банка ли теперь, - отвечал с холодною важностию высокий белокурый офицер, куривший трубку лежа на бурке, - да и тебе ли со мной играть! Для тебя и сторублевый банк работа на целую ночь.
- Ты прав, моя радость, - сказал первый, - но мне забавно то, что я играю с тобой наверняка, а ты не можешь этого понять!
- Оставляю тебя в этой приятной уверенности и прошу продолжать, как начал: я в убытке не буду.
- Ради бога, господа, рассудите, кто из нас в проигрыше: мне скучна ночь, которую нельзя проспать, и я ее, как фальшивую монету, проигрываю князю; напротив, он так любит негу, что по сю пору с сокрушением вспоминает, как однажды, зачитавшись Генриады, не спал целую ночь; да после того еще ночи две мерещилась ему прекрасная Габриель, так дурно же спалось! Посудите же: здесь в лагере он просидел со мной ночей уже пять напролет! Да простит мне тень бедной герцогини Бофор, а мои победы славнее ее побед!
Князь захохотал и обещался не играть с ним более ни днем ни ночью. Чугуевский набил трубку, закурил и, подавая руку Ахмет-Беку:
- Ты видишь, князь, - сказал он, - как я чистосердечен, даже во вред себе; но, друг мой, - прибавил он, приняв на себя важный вид театрального героя:
- Je me sens assez grand pour ne pas t'abuser!