Поручик Чугуевский, осмотрев батарею свою, бывшую на левой оконечности, проезжал мимо бивака полковника Влодина, старого храброго гусара, в то самое время, как тот садился верхом.
- Не хотите ли, Чугуевский, быть мне товарищем, - сказал он, узнав офицера, - я еду к цепи.
- С радостью, полковник.
- К нам прибыли гости с неприятельской стороны, какой-то монах с товарищами; и я, как дежурный по лагерю, хочу сам посмотреть, что это за птицы: не лучше ли их поворотить назад. Скажите сами: не странно ли - русский монах из Орши, которая давно в руках у неприятелей.
- Ваша осторожность, полковник, известна за образцовую, а потому я и теперь не удивляюсь. Вы нам живой пример, и в лагере, и на поле битвы.
- Да, вы, молодые люди, неопытны, - сказал Влодин, опустив повода и высекая огонь для погаснувшей трубки, - вам, я думаю, смешны мы, старики, а осторожность - великое дело.
- Однако же, полковник, мы едем рысью, и ночью лошадь может споткнуться, здесь неровно: извольте ж заметить, что и мы осторожны.
- Э, друг мой, - продолжал гусар, вкладывая в трубку загоревшийся трут, конь седока чует. Эта лошадь сроду не спотыкалась. Однажды...
- Кто идет? - крикнул часовой. Здесь была уже цепь.
- Тьфу, братец, как ты меня пугнул! Солдат едет.