- Видишь ли, какой свет во всех домах, - начал Ицка, повернув голову к окнам жидовских хижин, мимо которых теснилась улица, - все генералы стоят по квартирам, а из солдат одни только польские уланы в городе, другие же все в лагере; надобно часа чрез два собираться в дорогу.
- Так я теперь пойду домой, - сказал Мардухович, вытянув шею и заглядывая в глаза своему дяде, - меня такая дрожь проняла с твоих рассказов, что и в печи, кажется, не согреюсь.
В эту самую минуту брякнуло что-то вблизи евреев.
- Кто идет? - заревел вслед за сим толстый бас поляка, стоявшего на часах, за воротами дома, с которым они поравнялись.
- Солдат, солдат! - отозвался торопливо Ицка, между тем как пронзительное "ай, ай, ай!" портного мастера заглушало басистый оклик.
- Чего же ты боишься, Мардухович? - продолжал он по-польски, ободряя и себя и своего племянника. - Бояться нечего, мы свои; здесь наши приятели.
- Дьявол-жид! - вскричал спесивый поляк кампании 1812 года. - Может ли быть шляхтич тебе приятелем!
- Господин служивый, - сказал твердым голосом Ицка, имевший, как замечали в Орше, удивительный дар не теряться в бедственных обстоятельствах, - господин служивый, - повторил он с видом покровительства, - не тут ли квартира ясновельможного пана князя Понятовского? Я фактор камердинера его милости.
Лукавый Ицка очень хорошо знал, что князь квартирует в гостинице, но, казалось, сими словами хотел возбудить в поляке большее к себе уважение: имя князя Понятовского было талисманом безопасности между польской вольницей знаменитой кампании.
- Поди от меня к черту с твоим камердинером, иудино отродье! - вскричал часовой, выскочив за ворота и отвесив звонкий фухтель по плечам Ицки.