Едва произнесены были сии слова, как вдруг звонко раздалось по лесу: "Ay! Ay!"
- Ей-богу, сударь, - продолжал последний, казавшийся быть слугою другого, - ей-богу, это лесовик; мы зашли в такую дичь...
- Молчи, пожалуйста, - перебил господин, - если не умеешь говорить умно; разве твоя трусость пособит нам выйти из лесу?
Слуга умолк. Несколько минут наблюдалось глубокое молчание. Лес становился еще гуще; никакой тропы не было под ногами, и частые кустарники застилали глаза. Вдруг в самом диком и заросшем месте мелькнул близкий огонь, как бы из окна, и вместе с сим путешественники наткнулись на какое-то строение.
Обрадованный таким счастием слуга едва удерживался, чтоб не вступить снова в разговоры с своим господином. Весело кинулся отыскивать ворота и, прикликав к ним сего последнего, начал стучаться.
- Послушай, Иван, - сказал между тем господин вполголоса, - помни, что если ты проговоришься, где бы то ни было, о моем настоящем имени, то меня погубишь.
- Что вы, сударь, - может ли это быть... можете ли сомневаться в моей скромности? Я скорее умру, нежели скажу, что вы граф Обоянский.
На повторенный стук послышались по двору шаги приближающегося человека, и грозное храпенье нескольких собак, которых он откликал прочь.
- Кого бог несет в такую пору? - раздалось изнутри двора.
- Впусти, добрый человек, - сказал Обоянский, - двух земляков, дорожных, под твою кровлю переночевать. Мы заблудились, и если ты откажешь, то должны будем провести ночь у ворот твоих.