— Ты что смеёшься? — спросила Маринка, поднимаясь с полу. Она подошла к отцу, положила мягкую ручку на его колено, другой, с резинкой, зажатой в кулаке, обняла его локоть. — Я тебе не мешаю, правда?
— Правда.
— Ну вот, я же знаю, что это правда, — и она прижалась головой к его руке. — Мы с тобой вместе работаем.
— Да, да, — произнёс он уже снова рассеянно и, не обращая внимания на её деловую возню со стулом, снова стал читать. Потом он взял ручку, стал что-то записывать.
Маринка бросила рисовать, долго молча наблюдала, как под его пером возникали на бумаге тоненькие, рваные цепочки. Если закрыть глаза, то похоже, будто кто-то совсем маленький суетливо бегает по столу, нарочно шаркает подошвами.
Маринка тихонько приоткрыла один глаз, потом другой, потом широко открыла оба. На столе было уже тихо, и вечная ручка лежала смирно, уткнувшись в свой неровный след.
— Что же это вас не видно и не слышно? Вы, наверно, забыли, что сегодня выходной день? — ещё с порога спросила Анна.
Она только что вернулась с рудника. Густые, ещё влажные ресницы её были особенно черны, и лицо блестело после умывания: под землёй приходилось путешествовать и в подъёмной клети и ползком, на четвереньках.
— Может быть, мы совсем отменим выходные дни? — продолжала Анна, входя в комнату.
Маринка быстро взглянула на отца, но, видя, что он улыбается, тоже заулыбалась и сообщила радостно: