— Дрянь такая! — крикнула она дрожащим голосом и, не в силах успокоиться, шлепнула её ещё раз. — Я с тобой разговаривать не буду.
— Нет, будешь...
— Я тебя не люблю...
— Нет, любишь! — страстно протестовала, — захлебываясь плачем, испуганная и оскорблённая девочка, обнимая плечи матери, прижимаясь мокрым лицом к её шее. — Я же... Я же...
— Ты же! Ты всегда что-нибудь устраиваешь, — сказала Анна, уже стыдясь за свою скорую расправу, но стараясь не показать этого. — Будет слёзы лить! Ты меня совсем размочишь, — добавила она сурово и оглянула комнату.
Опрокинулись и разбились флаконы, намокла съехавшая набок скатерть, и коврик на полу, и вытряхнутая из коробки пудра, и раскрытая толстая книга... Тут только Анна услышала тонкий, но сильный запах своих любимых духов.
Как ни странно, а шлепки подействовали на Маринку успокоительно, — теперь она плакала совсем по-иному, тоном ниже, почти наслаждаясь обилием своих слёз.
Анна села на кровать, вытерла платком глаза и щёки Маринки.
— Довольно!
— Ведь только что она на кухне играла, — подметая осколки, сказала Клавдия, не без тайного удовольствия наблюдавшая сцену расправы. — Только-только я ей в тазик воды налила, голышку она своего купал... И что за ребёнок такой непоседливый! Все она что-то крутит, всё что-то ворочает.