Они шли втроем по нагорью над новым шоссе, хорошо укатанным, но грязным после дождей. Наверху было суше, но и здесь решёточки от новых калош Ветлугина так и отпечатывались на чисто вымытой дорожке. Маринка сосредоточенно шагала по ним, затирала их своими тупыми, уже сношенными калошками, весело приговаривала:
— Вафля. Нет вафли.
После дождливых дней солнце крепко согрело землю, испарина от неё поднималась даже после полудня, и так приятно было итти по сырой ещё дорожке, обрамлённой кустами мягкой травы, ощущая нежное прикосновение тёплого, влажного воздуха.
— Прямо как во Владивостоке, — говорил Ветлугин. — Вы бывали там, Анна Сергеевна?
— Приходилось.
— Ну, вот, — горячо заговорил он. — Помните, там в июле, когда начинают расходиться туманы и солнце парит землю... Ах, как я люблю Владивосток!
При этом восклицании Анна невольно усмехнулась, но искоса взглянула на очень похудевшее лицо Ветлугина и улыбнулась уже иначе, как улыбаются в добрый час своему отражению.
— Да, очень люблю, — продолжал он со своей откровенной, немножко наивной манерой высказываться, не замечая улыбки Анны. — Не осенью, когда он золотой, а в эти вот розовые, туманные дни. Я раньше любил уезжать с рыбаками под парусом... Море не такое, как в Крыму, где оно хвастливое, синее до черноты. Нет, оно у нас зеленоватое, сказочное. И вот лежишь на корме и смотришь, как туманятся сопки... А какие зелёные сопки!.. Какая у нас вообще яркая зелень!
— Хвастливая, — подзадорила Анна.
— Нет, вы это бросьте. Тут совсем другое. Зелень — это песня земли, в ней хвастовства быть не может. И море у нас зеленоватое потому, что в нём жизнь кипит. И чего только в нём нет! Меня один раз чуть не задавил осьминог, — неожиданно закончил Ветлугин.