Ресницы Анны опустились. Конечно, он честный человек, сознание долга привело его теперь к ней. Но разве она могла принять его, пришедшего только по велению отцовского долга? Жестокая борьба чувств прошла по её лицу лёгкой судорогой, но она сделала над собой усилие, и взгляд её ничего не выдал Андрею: ни упрёка, ни злобы не заметил он в её глазах.
— Почему я не сказала? А что бы это могло изменить? — так же, как он, тихо, но спокойно спросила Анна. — Чтобы ты остался, а потом вечно сожалел об этом? Это была бы такая напрасная жертва!
Она метнулась от него, подобно магнитной стрелке при внезапном приближении железа, а подойти так, чтобы притянуть её совсем к себе, у Андрея вдруг нехватило решимости: нестерпимый стыд овладел им.
— Как ты можешь так... так спокойно говорить об этом? — произнёс он.
Анна закусила губу; слова его возмутили её. Она подняла голову, вызывающе улыбнулась ему в лицо и сказала звонким, неестественно высоким голосом:
— Видишь ли... мне кажется, волнение может повредить нашему... моему будущему ребёнку.
35
Стаи уток днём и ночью тянулись с севера. Летели, оглашая зовущими криками тусклое небо над пустеющей тайгой, над чёрными горами, над белесыми озёрами. Выходя поздно вечером на крыльцо конторы, или из парткома, или стоя на шахтовом копре, Анна по-особенному вслушивалась в шум птичьих перелётов. Сколько грустных дум улетело за этими птичьими стаями, а грусти не поубавилось, только мягче стала она.
— Летите, милые, до свиданья! — говорила Анна, поднимая лицо к ночному небу, затянутому осенним туманом.
Иногда свист быстро махавших крыльев раздавался совсем рядом, и тогда в молочной мути мелькали бесформенные тени и резал уши громкий, гортанный, скрипучий крик — неслись тяжёлые гагары и нырки-поганки, тянули на привал, на ближний разлив воды.