Валентина закрыла глаза рукой и долго лежала, не шевелясь, точно окаменелая.
«Но ведь ещё не всё потеряно для меня, — решила она вслед. — Никто не избегает меня, не презирает, а товарищи по работе и жалеют. Даже наш милый брюзга Климентий Яковлевич сегодня сунул мне пакет яблок и прорычал, что мне надо лучше питаться, что я уже не похожа на врача... ни на врача, ни на женщину, а чорт знает на что! Да, он так и сказал: «похожа на чорт знает что». — Валентина вдруг опять притихла, и глаза её сделались огромными. — Может быть, он ухаживает за мной теперь, как за распутной... Сегодня яблоки... Завтра ещё что-нибудь! — Но тут же она представила его, миловидную жену и троих детишек, и ей стало стыдно до боли. — Вот ещё бы его оскорбить!.. Он, наверное, затопал бы ногами, закричал или так же страшно заплакал, как Ветлугин... Что же не идёт Ветлугин? Какими словами попросить теперь у него прощения?»
К ночи Валентина совсем разболелась и начала метаться то в жару, то в забытьи. И вдруг ей показалось, что около неё в темноте стоит Андрей. Она замерла. Страх нового унижения охватил её.
— Уходите, — тихо сказала она. — Теперь уже всё кончено.
И столько печальной решимости было в её голосе, что тот молча отвернулся и, сгорбясь, пошёл к выходу. Он отворил дверь, свет из коридора упал на его плечо — и Валентина узнала кожаное пальто Ветлугина.
— Виктор! — крикнула она, поднимаясь.
Он остановился... Он включил свет и подошёл к ней, похожей на тоненькое, осеннее, дрожащее под ветром деревцо. Шаль, протянувшаяся за нею по полу, походила на её тень.
— Какими словами просить мне простить... — заговорила она, поднимая к нему восковое лицо с пятнами горячечного румянца.
— Господи, да вы совсем больны! — сказал Ветлугин, со страхом вглядываясь в её черты. — Пожалуйста, не надо никаких слов!