Какая пурга вилась над землёй, какие седые космы! Крыши враз побелели, когда опала бешено хлеставшая завеса. Стало тихо и холодно стало. Да, тихо стало. А снег всё идёт и идёт... Пушистые хлопья движутся сплошной пеленой.
Рыжая собачонка, похожая на лису, дрожала в углу на крыльце дома. Валентина открыла дверь и позвала её. У собачонки улыбчивый взгляд подхалима, но она молча проскальзывает в распахнутую перед нею дверь и садится у кучи сырых дров. В коридоре топится печь. Собачонка греется и дрожит. Она могла бы кое-что рассказать Валентине о грусти Андрея, но она только улыбается и встряхивается всей своей шубкой, пахнущей мокрой псиной.
Валентина входит в комнату и думает:
«Все хотят любви, а она — как призрак, вечно зовущий. Проходишь, словно в тумане, и остается одно лишь чувство щемящей тоски. Было что-то прекрасное и — рассеялось».
Валентина сняла пальто, отряхнула его под порогом и, окутавшись шалью, принялась ходить из угла в угол. Ей нездоровилось; должно быть, она простудилась, когда ночью бродила по прииску. Она подошла к окну, приложилась лбом к холодному стеклу, её знобило, но голова горела.
«Вот бы когда умереть! — подумала она, и впервые ей не стало жалко себя при этой мысли. — Ну, что я таксе? Жила с одним, потом с другим — и не как-нибудь, а в семью влезла... Теперь вот ещё Ветлугин! Ох, что он подумал обо мне, когда я оставила его у себя? Нет, не подумал! Он всё понял. Так он любит и уважает меня...»
Валентина отошла от окна, потирая ладонью нахолодавший лоб. Вид у неё был глубоко сосредоточенный.
«Он лучше нас всех оказался. Как мне жалко его теперь!.. Страшно он заплакал тогда... Он, наверное, гордился собой, а я его этими словами точно по лицу ударила! Он ушёл, как оскорблённый юноша: ни одного упрёка. А плечи у него вздрагивали... он плакал, уходя. Вот и Анну мне только теперь жалко по-настоящему. Что же она-то должна была пережить по моей милости?! Как она сказала: «Я и не думала, что замужем так хорошо». У неё любовь не призраком была, а я, вместо того чтобы порадоваться её счастью, — позавидовала ей... попыталась лишить её этого счастья».
Валентина постояла, держась за спинку стула, поглядела в окно.
«Вот какой ветер, опять — всё закружилось. И снег какой-то чёрный идёт, или у меня в глазах темно... Каждый скажет теперь обо мне: дрянь такая! А разве я дрянная? — Валентина судорожно вздохнула, пристраиваясь лечь на диване. — Я чувствовала себя сильной и гордой, пока оберегала себя. Но нельзя же всю жизнь прожить в одиночестве! Но как я была слепа... как я была слепа! Почему я обижала Ветлугина? Почему я оттолкнула такую любовь от себя? Оттолкнула возможность такого, ничем не омрачённого счастья!»