«Я сама виновата в том, что, зная его, поверила ещё раз и пошла к нему, — подумала Валентина с щемящей сердце печалью. — Не во что было верить!»
Новая поэма его успеха не имела. Это озлобило его, он начал смешивать с грязью всех, кому завидовал. Он опошлял и работу Валентины. В довершение ко всему он стал играть в карты. Однажды она вошла к нему в комнату. В табачном дыму под высоким абажуром блестели сдвинутые кружком лысые головы, и среди них лысина её мужа, слегка прикрытая зачёсанными с боков волосами. Валентина вдруг ужаснулась, как он облысел за какие-нибудь три года. Она увидела его лицо — лицо ожиревшего брюзги и распутника. Щурясь, он свирепо жевал папиросу, соображал, подёргивая то одну, то другую карту. Валентина посмотрела на других, с кем он просиживал ночи. Ей стало душно. Затхлым мещанским мирком пахнуло на неё от этой компании.
А потом он пришёл к ней в постель, пьяный, довольный выигрышем, и, не замечая её отвращения, привычным движением обнял её. И она ещё продолжала жить с ним и жалеть его и прощать ему в надежде на что-то лучшее.
«А разве можно жить, когда тебя целуют мокрым, пьяным ртом, когда тебя обзывают самыми последними словами за самое честное отношение? Можно ли переносить, чтобы на глазах твоего годовалого сына, уже все понимающего, летела посуда, бросаемая в тебя его отцом?»
А так было до тех пор, пока жалость к самой себе, перешедшая в гневное возмущение, не подняла Валентину на бунт: она снова ушла, взяв с собою ребёнка.
Она постарела после этого, на лице ее появились ранние морщинки, и весёлые глаза её потемнели. Смерть ребёнка была ещё более тяжёлым ударом, чем всё, что происходило в её жизни раньше.
Пережитое ожесточило Валентину.
«Я никогда больше не выйду замуж, — говорила она себе. — Если мне понравится кто-нибудь, я сбегу на край света».
— Вот и сбежала! — сказала Валентина с горькой усмешкой.