Снег всё продолжал падать, и всё так же близким и далёким казался желанный ольховый лесок.
«Может быть, я не туда правлю?» — подумал Андрей тоскливо, осматриваясь и замечая, что правее выделился второй такой же колок.
Хунхуз шёл, выбиваясь из последних сил. Он сам не хотел тратить время на отдых: близкий уже лес манил его, обещая твёрдую землю под копытом.
«Нет, не туда!» — холодея, решил Андрей, видя, как с каждым шагом всё глубже заходит лошадь, хрипя от натуги, и потянул правый повод. Но Хунхуз только устало повёл ушами.
«Что же ты сразу не пустил меня туда?» — сказало Андрею это движение.
И, точно вправду осознав эту мысль, поняв неуверенность седока и безнадёжность своей попытки выбраться, лошадь остановилась. Силы сразу покинули её.
Теперь болото охватило её прочно. Андрей встал в седле и, не выпуская поводьев, прыгнул на ближнюю высокую под снегом кочку. Он попробовал тянуть за повод, но едва удержался сам на зыбкой дерновой подушке, наросшей на болотном выплавке, и лошадь не тронулась с места, оседая всё ниже, кося на человека тоскующим взглядом. Утратив опору под ногами, она всё ещё искала её, и от судорожных этих движений трясина вздрагивала и как будто вздыхала, податливо расступаясь под тяжестью животного.
Жалуясь, лошадь заржала таким, тихим, бархатным голосом, что у Андрея сразу растаял в горле тугой комок и злые слёзы потекли по лицу. Он смахнул их и огляделся: он был совершенно беспомощен. Не оборачиваясь на вытянутую, с приложенными ушами, тонконоздрую морду лошади, Андрей двинулся прочь, опираясь на ружьё, как на дубинку, скользя и проваливаясь, и тогда, испугавшись, что её покидают, лошадь заржала пронзительно громко...
Андрей полз по кочкам, хватался, выдираясь из топи за жёсткую осоку, изрезавшую в кровь его ладони, и всё время отчаянное ржанье покинутой лошади, не переставая, билось в его ушах. Но уже не жалость, а ужас вызывал в нём этот напрасный зов: он сам, как дикий зверь, боролся за свою жизнь, пока, обессиленный, не уткнулся лицом в локтевой сгиб своего грязного рукава. Руки его судорожно сжали охваченную ими травяную подушку.
— Ох, мама! — сказал он ещё и затих.