— Ну, хорошо, — продолжает Лука. — Прийшла газета, кличуть мене у прехвектуру. И он там, перчептор и епистаты с ним. Стоять, чисто овечки. «Правда у газете написана?» — А как же! — «Били они?» — Били. И сейчас баба больная. — «Как же вы, — говорит функционар, — можете прийти к проприетару в дом и бить его кукону? Это не дозволяется никак… За этое дело ответите строго». Ну, и что вы думаете: пройшло дня, может, три или четыре — приходить ко мне этой перчептор. Бух у ноги… «Ярта ме пентру думние зеу»… Значить: прости ты мене для бога.
Голос Луки становится жалобным.
— Прости, говорить. Не помни этого дела… Ноги целуеть. Потому что, видите вы, господин Владимир, — у него тоже баба и два дитенка. Чем им кормиться?.. А?..
— Ну, и что же, вы простили?
Лука некоторое время молчит. Катриан сидит, сдвинув брови. Потом Лука говорит с особенной медлительностью.
— Я вам правду скажу: хотел попуститься. Жалко. И жена просила. Ну, нельзя: присягал. А он, Катриан, не позволяет никак…
Катриан делает резкое движение и говорит:
— Вот, господин Володя, смотрите вы на этого народа: из рушница хотел стрелять, атаганом хотел резать, голова хотел разбивать, — теперь хочет отпускать вовсе…
И, привстав, с гневно сверкающими глазами, он спрашивает у Луки:
— Он тольки у тебя в доме бабу бил?