— Долго я пролежу в вашей богадельне? — злобно проговорил он, взглянув на сосредоточенного Пестикова, который тщательно прикрывал озябшее тело раненого стерильными, почти горячими простынями.
— Молчи, сержант, не мешай работать, — огрызнулся Пестиков и широкой крестьянской ладонью прижал к столу согнутые, мелко дрожавшие колени Небесного.
— Наркоз или новокаин, товарищ начальник?
Он обернулся ко мне, едва удерживая выработанную долгой военной службой привычку — вытянуться и опустить руки вдоль бедер.
— Попробуем под местной, — не совсем уверенно сказал я. — Начинайте.
Пестиков благодарно взглянул на меня (ему редко выпадали трудные операции) и с внезапно изменившимся, побледневшим и напряженным лицом приступил к обезболиванию. Прошло пятнадцать минут. Мы вскрыли брюшную полость. Пестиков начал кропотливо перебирать кишечные петли. На них зияло несколько кровоточащих отверстий. В тишину операционной глухо доносился вальс «На сопках Маньчжурии».
— Что там натворила фашистская сволочь? — вдруг хрипло спросил Небесный. Он с усилием поднял голову и потянулся заглянуть в раму поверх покрывавшей его простыни. Пестиков быстрым движением накинул мокрое теплое полотенце на раздутые кишечные петли, выступавшие среди рыхлого вороха марли.
— Ничего особенного, — спокойно сказал он. — Мелкие царапины. Будешь жить.
Небесный уронил голову на подушку и замолчал.
Пестиков, методично перебирая руками, отрезал и выбросил в таз длинный кусок почерневшей, обреченной на гибель кишки.