В этот день операции продолжались до позднего вечера. Хирурги, пользуясь короткими передышками, по очереди бегали в ординаторскую — выпить стакан крепкого чаю или принять порошок кофеина. Обстрел не прекращался. Он нарастал с каждой минутой и все шире охватывал проспекты и площади Ленинграда. Раненые со второго этажа, по существующему положению, отсиживались в нашем подвале. По обыкновению они наполнили его многоголосым шумом и удушливой пеленой табачного дыма.
Около полуночи я добрался наконец до своего кабинета. От двенадцатичасового стояния у операционного стола ныла спина, болели ноги, тяжело стучало в висках. Я с наслаждением развалился в мягком, пружинящем кресле. Рядом, на узкой госпитальной кровати, отвернувшись к стене и съежившись до последней возможности, тихо спала Мирра. Край одеяла сполз с нее и лежал на полу. Кот с поджатыми от восторга ушами резво играл мягкой шерстяной бахромой.
На улице разыгрывалась метель. Черная штора на окне вздувалась от порывов ветра, проникавшего через мелкие щели фанеры. Хлопья снега мелкими, частыми ударами стучали в окно. Мне стоило большого труда преодолеть сон.
Неожиданно, громыхая тарелками и топая крепкими ногами по скрипящим половицам, в кабинет ворвалась Дора. На её круглом и добром лице застыло выражение беспокойства.
— Я уже думала, что вы и до утра не освободитесь, товарищ начальник, — как-то особенно просто, дружески и тепло сказала она, стукнув об стол стопкой принесенных тарелок. — Скушайте горяченького, дорогой, я ведь с восьми часов подогреваю вам ужин.
— Почему ты здесь, Дора? — удивился я. — Ты ведь всегда уходишь домой после работы.
— Разве можно было сегодня уйти? Сколько раненых поступило! Каждого пришлось накормить, каждому приготовить индивидуальное блюдо.
На слове «индивидуальное» Дора, конечно, споткнулась. Увидев тревогу в моих глазах, она спохватилась и скороговоркой прибавила:
— Не бойтесь, товарищ начальник, я хорошо знаю, что кому можно — кому кисель, кому сладкий чай, кому белые сухари. Многих я и совсем не кормлю. Все мне известно — почти два года стою на этой работе.
— Ну, а Небесного, неужели ты и его чем-нибудь накормила? — не в силах сдержать себя, прокричал я. На лбу у меня выступили холодные капли пота. Мы ведь только что сделали ему большую операцию. По всем правилам хирургии таких больных нельзя было не только кормить, но даже поить чистой кипяченой водой.