— Выписать! Тебя выписать? Да у тебя еще совсем свежая рана. Ты еще с трудом добираешься до гальюна. Я видел вчера, как ты жалко ковылял по коридору, опираясь на плечо покровителя моряков капитана третьего ранга Звонова. Это он, должно быть, тебя сагитировал…
Пестиков заметил меня и мелким шагом бросился в мою сторону.
— Вы знаете, товарищ начальник, не хватает сил воевать с этими безусыми лейтенантами. Они все горят непреодолимым желанием как можно скорее уйти из госпиталя на свои корабли, в свои землянки… Их невозможно ни уговорить, ни призвать к правильному клиническому мышлению.
Сказав о клиническом мышлении, возбужденный Пестиков понял, что хватил через край.
— Они не понимают тяжести и серьезности своих ран, — поправился он. — Вот этот мальчишка (он негодующе ткнул кулаком в сторону Хундадзе) уже просится в часть. Он, видите ли, считает себя совершенно здоровым. Что мне прикажете делать с ним, товарищ начальник? Ведь я несу за него ответственность.
Этот разговор обещал затянуться на неопределенно долгое время. Он повторялся десятый, может быть двадцатый, может быть сотый раз. Я уже привык к таким разговорам и в последнее время ограничивался тем, что в ответ на патетические речи Ивана Ивановича только молча кивал головой.
Вдруг через раскрытые окна с улицы долетел до нас протяжный болезненный стон. Пестиков оглянулся и настороженно прислушался.
— Это женщина… — сморщив лоб, скороговоркой произнес он, делая порывистое движение к наружной двери.
— Не беспокойтесь, товарищ майор, — раздался возле нас спокойный и уверенный голос Петруши Ястребова. — Мы уже идем за нею. Она лежит недалеко от наших ворот.
За Ястребовым, с развернутыми носилками, прошли двое других врачей. Они были до того поглощены своим делом, что даже не взглянули на нас. Вид у них был торжественный и суровый. Дом глухо подрагивал от взрывов. Кое-где шуршал, потрескивал и осыпался потолок.