«Обстрел еще продолжается, — подумал я, — снаряды рвутся возле самого дома…» Но тут же другие мысли быстро промелькнули в моей голове: «Ведь это война. Они офицеры медицинской службы, и их дело спасать жизни наших людей, чего бы им это ни стоило. Женщина истекает кровью. Ей нужно помочь. Ее, возможно, спасет срочная операция. Нельзя не итти».
Как бы в ответ на мои мысли подошедший Звонов сказал:
— Не дело врачей бегать с носилками. Им бы следовало поберечь себя для более важной работы. — И, подумав, прибавил: — Впрочем, в их годы я, вероятно, сделал бы то же самое.
В это время по коридору, поджав уши и распушив хвост, легким галопом проскакал Васька, который уже более полугода вел затворническую жизнь у меня в кабинете. Появление кота в отделении означало, что дверь кабинета раскрылась. Только взрывная волна могла вызвать это чрезвычайное происшествие. Нужно было пойти посмотреть, что случилось. Я быстро прошагал через анфиладу устланных коврами комнат. Действительно, легкая дверь криво висела на петлях. Книжный шкаф, который всегда казался мне монументальным, неисчерпаемым источником науки, лежал на полу, как-то нескладно и жалко уткнувшись в раскрытый ящик письменного стола. На полу под ногами хрустели мелкие осколки стекла. Возле кровати, слегка дымясь, валялась обожженная осколком и разодранная в клочья подушка. Напрягая все силы, я с трудом поднял и прислонил к стене шкаф. Потом кое-как пристроил на место дверь и сейчас же вернулся в отделение. Это было как раз вовремя. Лейтенанты, живые и невредимые, с выражением торжества на успокоенных лицах, пронесли по коридору стонавшую женщину. Когда ее положили на стол, все облегченно вздохнули: рана была несмертельной, наша случайная гостья должна была жить. Через час дружинницы внесли в операционную еще одну раненую — девушку-милиционера. Ее подобрали на посту, возле Технологического института. Она была ранена в грудь.
Прошло несколько часов. Обстрел наконец прекратился. Над городом вставало тихое и светлое майское утро.
Глава седьмая
— Вставайте, товарищ подполковник! Уже пять часов. Через час начинается «Свадьба Кречинского».
— Ничего не понимаю. Чья свадьба? — сквозь сон пробормотал я, чувствуя на своем плече незнакомую сильную руку.
— Кречинского. Ничего не поделаешь! Сухово-Кобылин имел неосторожность написать эту пьесу еще в прошлом столетии. Нужно итти. Вставайте! У меня три билета в Большой драматический.
Я с необычайной легкостью вскочил с кровати. Передо мной стоял Петруша Ястребов. Он был в новой тужурке и пышном черном галстуке, закрывавшем почти всю видимую часть накрахмаленной белоснежной рубашки. В его крепких пальцах трепыхали полупрозрачные, легкие, чуть лиловатые листочки бумаги. Их было три.