— Еретик, — сказали провожатые. — Он знает! Дочь когда хворала у попа, в Няндоме, он за ним зимой ходил; вылечил девку. Только веры он другой. Тут все такие.
Хозяин вернулся и предложил нам творог, соленые огурцы, грибы и лук. Поставил на стол миски.
— Мяса не ешь? — спросил его доктор.
— Нет. Нешто я зверь? Эко чего. Кровь нельзя трогать. Кровь — за кровь.
— А что это у вас глобус, книги? Вы учились?
— Учился. У меня ссыльный жил, прохожий человек, — хороший, праведный. Это — его. Он привез мне из Вологды, когда ему вышло прощение.
— А за что он наказан был?
— Да так. Написал он прошение царю, знать, что вера у нас мала. Ежели люди во зле и друг дружку бить норовят, значит, чего-то этого нет. Нету крепкой веры. Понимал бы человек тайну Творца, неведомую тайну великую, он бы другую веру имел, и злобу бы бросил. Вера в нем мала. Почитай, что и нет ее, нету в ём любви ровно ничего. А любовь-то — это и есть все. Все — одна любовь. Боле ничего. И вышло то, что, значит, он — еретик, этот-то, ссыльный. А он — попов сын. Его в Соловецкий монастырь справили, потом отпустили. Потому, сказали, что ума в ём нет ничего. Так и в бумаге прописано было: «Легкомысло он», значит — дурак. Любви нету в человеках, а любовь — все. Она без начала, без конца. И она у тебя в совести вложена, и жизнь только от ее. И все, и кровь от ее, красота от ее, и все она родила — любовь. Вот что. Любовь вечная. И все человеки поймут то, и будут петь все разом, все человеки, хвалу вечной любви, когда будет это — после Суда Страшного. А жена дана как цветок на этом древе любви.
— Хороши цветки! — сказал Павел Александрович.
— Постой, — перебил доктор, — так ты веришь? Вот часовня у вас, иконы?