Чай пила, баранки ела,
Позабыла, с кем сидела…
Вот и разберитесь, картина-то такова. «Вернись». Глубина какая. Как узнать, кто прав, кто виноват… Не догадаешься… Но написано ловко. Забыл… художник-то, ну как его… Черт! забыл!
— Жаль, я не видел… — сказал Ракитин. — Я бы хотел узнать, как фамилия художника.
— Я вам узнаю, — сказал Кузнецов. — Я бы хотел, чтобы он написал меня, так: в аллее осенью… серое небо, осыпаются листья. Я сижу на скамейке, и тоже, чтоб он поставил на выставку и назвал «Вернись»… Пускай она увидит… Может, проснется совесть. Только парня с гармошкой не надо… и самовар тоже ни к чему…
— Можно, — сказал Кузнецов. — Я узнаю, найду художника. Это вы хорошо придумали. Пускай поглядит. Только не надо, чтоб вас одного сажать на скамейку, и лицо грустное не надо. А я с вами на скамейку Зойку посажу, да голую… Она сложена… ну, как Венера… Прямо Венера. А вы с гармошкой. Вот тогда она пускай посмотрит… Задумается…
— Ну что вы… это невозможно. Зачем?
— Как — зачем? Когда вы грустный будете нарисованы на картине «Вернись» — это ни черта не стоит. Она рада будет, будет показывать знакомым. Ему покажет: вот, мол, как он из-за меня страдает… Цену себе набивать будет. Как его нажгла — рада будет. А тут тпру… — сказал Кузнецов, как останавливают лошадь. — Тпру… дудки. Не похвастаешься. Непременно надо такую картину. И еще надо на скамейку шампанского бутылки три поставить и назвать ее «На — выкуси»… Вот тогда она поймет.
— Что вы, разве можно? Это вульгарно, — сказал Ракитин, — и грубо…
— Грубо? Да? А она с вами поступила нежно, не грубо? Да вы что…
Опустив голову, Ракитин сидел на подоконнике. За ним темнели березы парка в утреннем рассвете, и звенели малиновки.