Мы стали. Над темным лесом светилось весеннее тайное небо, в нем острым серпом четко сиял месяц. В молчании, во мраке темных кустов заливался дрозд, восхищенный весенней ночью.
— Неужели ты веришь, Герасим Дементьич, что ведьмы есть?
— Вестимо, есть. Да неужто ты не видал?
— Нет, — говорю, — не видал.
— Они, ведьмы эти, вначале как все, и притом такие прелюбезные, а уж к старости в своем болоте выть зачинают. У меня друг был, охотник, тоже московский, как ты… Эх, сердяга, пропал через ведьму, помер… И вот горя принял, страсть.
— Да что же он не послал ее к черту? — говорю я.
— Пошли-ка, ведь она жена ему была.
— Но почему ведьма? Может, просто не любила его…
— А нет… Колдовка была… Не говори… Много их, — и велесова, стало быть, толка… Ну и хороши бывают смолоду, эх, хороши… Вот хоть бы разок с ней поиграть, а потом хошь помереть, все равно… Во какие! Все отдашь. Голову потеряешь.
Герасим смотрел на меня и, оскалив зубы, засмеялся.