— Эх, Костенька, — сказал мне как-то С. И. — Пение может быть в опере при самой условной форме игры, но это только для богов. Мазини понимает эту меру. Он не мешает игрой своему чуду-голосу. У него изумительная мера.
Но вскоре явился русский певец, который заставил всех удивиться. Один из первых — Савва Иванович Мамонтов обратил на него свое внимание.
II
Я приехал по делу к Савве Ивановичу и, не застав его, стал дожидаться. Вскоре он вернулся с высокой и полной дамой. Она была расстроена и заплакана. Савва Иванович, проходя мимо меня, сказал:
— Подождите, Костенька.
Дама была его родственницей — Башмакова, — муж ее был фабрикант, человек солидный.
Стояло лето, жара, в окно была видна Садовая улица. Спасские казармы, выкрашенные в желтый цвет, ровные окна. Лениво едет извозчик. Тоска.
— Савва Иванович вас зовет, — сказал карлик Фотинька.
— Какие странные вещи бывают, — сказал мне Савва Иванович. — Вы не поверите. Вы знаете Башмакова, Василия Григорьевича. Серьезный человек, без улыбки, как утюг, делец, человек умный и гордый, самолюбивый. В городские головы не шел, как ни просили. А я сейчас был в Жуковке, под Москвой, там у него дом-дворец. Семья, порядок, жену ведь вы видели — она сейчас была тут. Представьте, он заперся в бане, взял с собой вино и пьет. Один гуляет. Поет. Пляшет. Поет все вроде как из опер. Меня бранит ужасно. «Савва! Вот тебе опера, — кричит, — на, возьми!»
— Да неужели, не похоже на него. Что ж это такое? Что это значит?