У Васнецова были слезы на глазах.
Лицо у Островского было серьезно, он как-то запахнул халат и растерялся, как бы что-то скрывая.
— Да ведь это я так написал, эту сказку… Вряд ли понравится сказка. В первый раз слышу. Очень рад, что нравится вам. Оперы не знаю, делайте, как хотите. Я видел эскизы ваши, Савва Иванович привозил, очень хорошо.
Я увидел, что Островский не хочет говорить, не верит, что его «Снегурочка» — самое святое место его души — замечательная поэма и что кто-то смеет это понимать. Посмотрев нам в глаза, он спросил:
— Но почему это вам так нравится — «Снегурочка»-то? Писал я ее шутя, это несерьезно, да и никто и не поймет ее — лирика, мечты старости, так, пустяки…
Возвращаясь со мной на извозчике, В. М. Васнецов говорил:
— Правду, правду сказал он — никто не поймет. Тяжело, печально, вот оно что, люди живут-то другим. Это искусство не нужно. А эта поэма «Снегурочка» — лучшее, что есть. Молитва русская и мудрость, мудрость пророка…
И видел я, что Виктор Михайлович был взволнован.
Я был мальчишкой, но я понял что-то горькое и печальное… Что-то такое, что жило в жизни, так, около, — непонимание.
«Снегурочка» была поставлена, была отличная певица Салина — Снегурочка. Берендей был Лодий, Бермята — Бедлевич, Лель — Любарович[463]Правильно: Любатович., Мизгирь — Малинин. Часто шла «Снегурочка» в Частной опере, но успеха не имела, не делала сборов. Потом, через сезон, вдруг стала делать полные сборы в том же составе артистов.