— А умные глаза у этого тюленя, — сказал Витте Савве Ивановичу.
По уходе Витте в павильон набился народ. Васька-тюлень и Василий-самоед имели успех. Василий то и дело ел живую рыбу, и восхищенные зрители давали ему на чай. Как-то грустно было мне, когда тюлень Васька с чудными глазами потешал публику; весь его океан был в этом оцинкованном ящике с водою. А панно, написанное мною, висящее на стене павильона, изображало, как люди бьют на льду палками этих бедных Васек.
— Морской человек, — говорил самоед Савве Ивановичу про тюленя. — Они любят нас, с нами живут, мы их не бьем.
Вечером я обедал у Саввы Ивановича. Потом надо было ехать в театр, на открытие Оперы[479]…открытие Оперы — см. выше, прим. к с. 59.. Человек, подававший к столу, сказал нам, что в погребе спит Василий.
— Самоед, ему жарко, знать; вот и сейчас лежит выпивши там.
Мы пошли смотреть, открыли крышку погреба. На снегу лежал Василий, спал, а рядом с ним, распластавшись на льду, так же сладко спал тюлень Васька.
— Это они у себя дома, — смеясь, сказал Савва Иванович. — Наверное, видят сны и северное сияние, чум, очаг, тундру, океан. Как это все трогательно в жизни и как таинственно!..
Последние годы Мамонтова
Театр был переполнен. Он замер при первых звуках необычайного голоса Шаляпина. Все кругом померкло, — только он один, этот почти мальчик Сусанин. Публика плакала при фразах: «Взгляни в лицо мое, последняя заря».
Савва Иванович посмотрел на меня, сказал на ухо: