Он пристально посмотрел на меня сквозь пенсне и ответил:
— Довольно пошлостей.
Серьезный был человек.
Собрались, на вокзале закусили, выпили. Пассажиры посматривали на нас. Один сказал:
— На полюс, знать, едут.
Сели в вагон, едем. В окнах мигают зимние леса, белеет первый снег. Из фляг мы пили коньяк, говорили: «Ни пера, ни пуху», чтобы не сглазить охоту. С флягами покончили и, чтобы узнать, сколько в них помещается, налили в них вновь из бутылок. Настроение было чудное.
— Достань-ка, Павел Александрович, твою подзорную трубу, — сказал архитектор Кузнецов.
Сучков достал трубу и раздвинул. Труба была, действительно, длинная. Смотрели, наставляя в окно, и гофмейстер, и архитектор Кузнецов. Потом сказали, что ничего не видно. Павел Сучков тоже смотрел.
— Странно, — сказал он. — А в Москве все видно.
— В Москве — другое дело, — сказал Кузнецов.