— Никогда, — отвечает с хрипцой в голосе Савва Матвеевич. — Я прикажу для вас создать театр. У меня вот где будут все, — показывает он, сжимая в кулак руку.
— Ах, какая у вас маленькая рука, я и не замечала раньше. Дайте руку… Ах-ах… ну посмотрите, на ней веснушки. Вы как весна… Вы молоды, вы еще цветете… Милый… — говорит артистка.
Коляска останавливается у Фаберже. Актриса нехотя перебирает ожерелья и диадемы.
Весенние сумерки, я вижу из окна, как далеко, за вокзалами, розовеет в вечерней мгле лес Лосиного Острова, Сокольники.
— Какая погода, — говорит, входя, Василий, рыболов и охотник. — Что сейчас на реке делается… Дома нипочем не усидишь. Вчера в Хорошеве ночевал, на реке, чтó птиц летит, кричат, поют все, значит — разговаривают. Рады весне-то. Рады, что в Расею прилетели. Воля… Хорошо у нас теперь.
— Поедемте на Чермянку, в Медведку, — предлагает мне Василий. — Ай в Кузьминки. В Архангельском тоже хорошо.
В душе быстро проходят и наполняют радостью сердце — берега, лес и овражки песочной Чермянки.
— Едем, — говорю я Василию.
В ночи мы уже идем от Всехсвятского лесом. Кричат в болоте без умолку лягушки, трещит коростель. Несказанная красота входит в душу. На берегу небольшой речки зажигаем костер, а за кустами, на зеленом небе, светится серп молодого месяца. Тишина…
— Эка ночь! — говорит Василий, — отрада какая. А меня-то Машка бросила. Вот ругала. «Бродяга ты, — говорит, — бездельник, тебе бы только шляться». А на руке у ней, гляжу, — колечко с бирюзой… Пущай… Ей плевать на то, на отраду-то весеннюю. Ну, меня теперь не найдешь. Потому верно, что я бродяга. Говел, говорил, что грех во мне силен: бродяга я. Поглядел на меня батюшка, старичок, и говорит: «Ступай, — говорит, — что бродяга — не грех, а главное, не предавайся злобе. Более ничего. Вот тебе…»