— Смотри-ка, у меня кисет промок, покурить бы…
Мы дали им папирос.
— Вот спасибо, — сказали рыбаки, закуривая от уголька.
Один, встав, пошел к лодке, вернулся с рыбой и сказал:
— Стерлядки невелики, и то редко даются. — Живые стерляди вертелись в руках. — Вот, барин, возьми.
— Да что вы! — говорим мы. — Продай, ни што.
— Бери, барин, — говорит старик-рыбак, — редкая рыбка-то. Вот, барин, за лесом тута надысь цыгане стояли. Едем мы ночью, тоже промокши. И вот у них слезли. Они все к нам. «Дайте рыбки, погадаем…» — говорят. Ну, и стакан водки подносят. А у них веселье, вольный народ. Песни поют, кони ходют, телеги, шатры. Живут они на воле… Вот одна — хороша, молодая и, эх, красива, платок на ей шелковый, красный. «Слышь, — говорит мне, — в это место брось сеть». А тут речка маленькая входит. «Поймаешь на золотой», — говорит. Я говорю ему: «Андрей, — вот ему, — показал он на другого рыбака, — бросим!» А он: «Ну что, река малая, тут бырь[518]бырь — здесь: быстрина в потоке., что взять?» Ну, а я бросил сеть. Так вот, цыганка, гляди-ка. Двадцать шесть больших стерлядей взял. Ну, это что? Удивление. Пятьдесят рублей получил за их, — вот, поди, какой народ!.. Веселый, волю любит. Я и спросил ее: «Чего же, молодуха, здесь, в лесу, в телегах живете? Дома-то хуже? Аль дома нету?» А она и говорит мне: «Так любим; в раю живем… Месяц выйдет — любовь наворожит, туманами закроет, утро зарей загорит, и запоет душа песни»…
Говорит этакое все, а сама глазами водит туды-сюды, — ну и девка, чисто зверь!..
Болото
В августе месяце приехали ко мне в деревню, где был у меня деревянный дом и сад, далеко от Москвы и от станции, мои друзья, на охоту. Место глухое, кругом все леса.