-- А возьми-ка отсюда,-- показал он на другую кучу. Я взял письмо. Тоже безобразная ругань: "Если вы не будете петь, Шаляпин, "Жизнь за Царя", то будете убиты".
-- Вот видишь,-- сказал Шаляпин,-- как же мне быть? Я же певец. Это же Глинка! В чем дело? Эти же сукины дети кричат "свобода", а не понимают, что такое свобода. Знаешь ли что? Я уезжаю!
-- Куда?
-- За границу. Беда -- денег нельзя взять. Поезда не ходят... Поедем на лошадях в деревню.
-- Простудишься, осень. Ехать далеко. Да и не надо. В Библии сказано: "Не беги из осажденного города".
-- Ну да, но что делается! Горький сидит дома и, понимаешь ли, забаррикадировался. Насилу к нему добился. Он говорит: "Революция начинается. Ты не выходи, а если что -- прячься в подвал или погреб". Хороша жизнь. Какие-то вчера сукины дети подходили к воротам.
-- Поедем ко мне, Федя. У нас там, на Мясницкой, тихо. А то возьмем ружья и пойдем в Мытищи на охоту. Я Бурмистра возьму. Он зайцев хорошо гоняет.
И Шаляпин поехал ко мне...
* * *
Впрочем, на другой день пошли поезда, и мы уехали в Петербург. Моя квартира помещалась над квартирой Теляковского, на Театральной улице. Мы приехали утром и в десять часов спустились к Теляковскому. Он встретил Шаляпина радостно: