-- Как это странно. Рестораны закрыты, а ей разрешается.
По улице шли люди, неряшливо одетые, мрачные, растерянные. У некоторых были мешки за плечами. Шли, пытливо оглядывая встречных, как бы желая что-то узнать. В глазах -- какой-то испуг и недоумение. Солдаты шли мрачные и уже не лущили подсолнухов. Вывески магазинов были сорваны. Москва имела вид разгромленный. Ни одного знакомого лица. Большие дома были все с разбитыми стеклами, булочные -- пусты.
Какая-то интеллигентная женщина, с бледным лицом, с ребенком на руках, умоляюще просила, держа в руках баранку из черного хлеба:
-- Купите бубличек...
И все оглядывалась кругом, боясь полицейского.
На углу дома большой плакат-воззвание: "Жертвуйте на больных туберкулезом детей".
На площади -- толпа солдат. Один из них держал речь:
-- Когда мы с ими братались, то хорим: "Мы свово Миколая убрали, когда же вы, хорим, свово Вильхельма уберете?" А они нам хорят: "Как так,-- хорят,-- его уберешь, он нам всем головы поотвертает".
-- Здорово!-- сказал Шаляпин и рассмеялся.
На стенах висели печатные плакаты, большие портреты Троцкого, Карла Маркса, Ленина. У Театральной площади валялся распухший труп лошади. Охотный ряд был пуст.