Вернувшись ко мне на Мясницкую, мы увидели, что вход с улицы забит досками. Ко мне подошел в военной фуражке комендант дома Ильин. Шинель его была опоясана ремнем, на котором висел большой наган. Он посмотрел на нас серыми пьяными глазами и сказал осипшим голосом:
-- Всё, всё к чертовой матери! К матери, к матери, к матери!.. Вот, товарищ Коровин, пришлось дверь забить, со двора ход. Ей-ей, воры, все воры, ей-ей! Дома денег держать нельзя. Куда деться? Веришь ли, прячу под камень, а то -- в помойку... У жены шубу украли, а сегодня самовар. Куда деться? В воротах конвой поставлен. Нет -- ушли, сволочи, с девками в дровах прячутся...
Когда мы пришли к себе, то увидели, что пол покрыт водой. Вошедший следом за нами Ильин сказал:
-- Видите -- что делают, сволочи! Кран не закрыли, трубы полопались, вода-то и прет. Инженера расстреляли, а Дьячков, сволочь,-- куда ему! Он инженеру гаечки подавал. "А я,-- говорит,-- я -- все!" Вот и возьми его! Морду пойду набью.
-- А вы кто будете?-- спросил он Шаляпина.
-- Это Шаляпин, певец,-- ответил я.
-- Шаляпин? Ишь ты! Ах, товарищ Коровин, ежели бы сейчас свисток на фабрике у Эйнема. Все бы бросил -- ушел. Я ведь бисквиты заваривал. Вот он меня любил, Эйнем-то. В праздник сто целковых золотом. Первый мастер я был. Ну-ка, где теперь бисквиты. Собачину ем. Хочешь, я вам самогону принесу? Давай деньги. Достану.
-- Доставай,-- сказал Шаляпин.
-- Смотри только не скажи, а то к стенке поставят.
-- В чем же дело?-- по привычке спросил Шаляпин. -- Что за чепуха идет?..