-- Восхищался Сальвини. Любил клоунов в цирке, и в особенности Анатолия Дурова... Как-то раз позвал меня на сцену Большого театра и читал мне со сцены "Скупого рыцаря". Увлекался скульптурой и целые дни лепил себя, смотря в зеркало. Брал краски и писал чертей, как-то особенно заворачивая у них хвосты. Причем бывал всецело поглощен своей работой: во время писания чертей держал язык высунутым в сторону. Ужасно старался. Показывал Серову. Тот говорил: "А черта-то нету". Когда приходил ко мне в декоративную мастерскую, то просил меня: "Дай мне хоть собаку пописать". Брал большую кисть и мазал, набирая много краски... Какой был веселый человек твой отец и как изменился его характер к концу жизни...
-- Это началось еще в России... Отец не мог примириться с новыми порядками,-- сказал Федор. -- В деревне отнимают дом, в Москве отняли вино... Приходили разные люди, обыскивали. Велят петь за муку, за соль. Деньги отнимают. Приходят в гости какие-то люди, которых он не знал. Есть нечего, а он есть любил. Достал поросят -- те по комнате бегают, гуси тоже. Распоряжаются им, как хотят. Хочет уехать -- не пускают... Сколько образовалось властей! Все говорили разно и заставляли петь банщикам, фабричным, матросам. Вызывали на заседания, обижались, что не ходит, сделали народным артистом. Он поет, а слушатели подсолнухи лузгают. Кричат: "Дубинушку!" Надоело ему все это и утомило. А за границей он чувствовал себя оторванным от родной страны, которую он очень любил.
* * *
Федя ушел. Я остался один и все думал об ушедшем моем друге. Вспомнилось -- однажды он мне сказал:
-- Руслана я бы пел. Но есть место, которого я боюсь.
-- А какое?-- спросил я.
Шаляпин запел:
Быть может, на холме немом
Поставят тихий гроб Русланов,
И струны громкие Баянов