На этом разговор наш оборвался.
По приезде моем в Москву на другой же день утром ко мне приехал очень скромного вида человек, одетый в серую военную тужурку. Он был немножко похож лицом на простого русского солдата. В светло-серых глазах его я прочел внимание и ум.
Он просто сказал мне:
-- Я бы хотел, чтобы вы вошли в состав управления театрами. Страдает у нас художественная сторона. Невозможно видеть невежественность постановок. Я видел ваши работы у Мамонтова, и мне хотелось бы, чтобы вы работали в театре. Жалею, что нельзя привлечь Мамонтова, с ним такое несчастье.
-- А как же с оперой?-- сказал я. -- Ведь опера -- это Шаляпин. Какая же русская опера без Шаляпина?
-- Да, это правда,-- согласился Теляковский,-- но это очень трудно провести. Хотя я об этом всегда думал.
В тот же день я приехал к Теляковскому, и мы с ним проговорили до шести часов утра.
Через два дня состоялось мое назначение, и я познакомил Теляковского с талантливым художником А.Я. Головиным.
После первых наших постановок -- балетов "Дон Кихот" и "Волшебное зеркало" -- все газеты разразились неслыханной бранью. Артисты отказались надевать мои костюмы. Декорации Головина повешены были машинистами вкривь и вкось.
Грингмут в передовой статье писал в "Московских Ведомостях": "Декадентство и невежество на образцовой сцене".