Обе фигуры сели на блестящую рельсу.
— Вы пешком, билеты кончились? — спрашивал Сингапур, когда шли все втроем.
— Кончились. Здесь нас сняли.
— Воробей, где твой ватник? — Воробей носил вместо рубахи длинный ватник со множеством сквозных дыр.
— Бросил, теперь не по сезону, тяжел. Я в трусиках, физкультура, — и Воробей похлопал себя по голым бокам. — Зарядку сделаем.
Ночью на одном из разъездов друзья погрузились в товарник. Тащился он с тесом, каменным углем и прессованным сеном. Ночь провели на пустующей площадке угольника. Воробей из своих цыганских штанов достал кошель с махоркой, газетину и предложил всем закурить. Теплилось три огонька, ветер раздувал их, и папиросы быстро таяли.
Сингапур начал рассказывать свою дорожную историю. Воробей тихо насвистывал в маленький черный свисток, напоминающий сладкий рожок. Гармошка растянулся на площадке и заиграл на губной гармошке — ливенке. Он никогда не расставался с ней.
Кондуктор ближайшего вагона удивлялся, откуда мог быть свист и музыка. Он решил, что какая–нибудь проволочка или жестянка дрожит от движения и наигрывает, и все–таки ему стало грустно от наигрыванья, потянуло домой, к семье, которую он видел один день в неделю.
Под утро друзья разошлись искать более потайных мест. Сингапур и Воробей спрятались среди досок. Гармошка сумел приткнуться между тюками сена. У него было вполне безопасное положение, только тюки сильно давили бока и было от них жарко. Сено внутри их запрело. Гармошка даже мог видеть, а его закрывал клочок сена.
Днем Сингапура и Воробья заметили, начали ловить. Видел Гармошка беготню, слышал крики.