— Нажимайте, Катя, нажимайте.
Танк подбрасывало на неровностях почвы. Ветер бил в люк с бешенством, с каким вырывается вода из монитора. Но боль от мертвящей, неподвижной стужи исчезла. Ощущение усилий могучего мотора, — всех двигающихся, крутящихся частей его, — словно превращения собственной энергии, — ощущение, такое знакомое каждому водителю, заполняло сейчас все ее существо. И она наслаждалась этим ощущением, чувствовала себя сейчас такой же всемогущей, как ее машина. Та зябнущая, тоскующая и жалкая девчонка, какой она была несколько минут назад, казалась бесконечно чужой ей, и она хотела сейчас одного — чтоб движение это не прекращалось, а все росло и росло.
Командный пункт перебазировался. Штабной броневик с заиндевевшей антенной стоял в воронке, оставшейся после тонной авиабомбы. Водитель броневика Кузовкин спросил Катю:
— Ну что, сильно соскучилась обо мне?
— Ужасно, — сказала Катя, — просто жить без тебя не могу.
Катя подошла к костру и, сняв варежки, протянула к огню руки. На костре стояло ведро с маслом. Оглядываясь через плечо, Катя спросила Кузовкина:
— Это ты для меня масло греешь?
— Ну да, как же.
— Васечка, докажи, что любишь.
Катя взялась за ручку ведра, с мольбой глядя на Кузовкина. Кузовкин бросился к ведру. Катя угрожающе произнесла: