— Ну так что ж, коньячок и в госпитале дают.
— Как лейтенант? — спросила Катя…
В санбате ей сделали перевязку, но остаться она не захотела. Зашла в палатку, где лежал лейтенант. Она наклонилась над ним. Глаза лейтенанта были широко открыты. Он пошевелил губами и с какой-то удивительной нежностью сказал:
— Зоинька!
— Это я: Катя, — топотом сказала она и еще ниже наклонилась над ним.
— Зоинька, — повторил лейтенант, — больно очень, Зоинька.
Тяжело хромая, Катя вышла. Танк стоял грязный, в масле, с длинными запекшимися бороздами от попаданий на броне, с пробоиной, из которой торчали тряпки, засунутые туда Катей, чтоб не дуло. Очень измученным и уставшим выглядел танк. Катя с трудом забралась в машину.
В расположении полка было тихо. Люди отдыхали после боя. Катя вылезла из машины, сняла с соседнего танка лопату, — своя лопата была разбита, — и стала рыть землю. Земля была каменная, и она думала, что и за двое суток ей не удастся выкопать укрытие для машины, но она продолжала копать.
Подошел Глаголев.
— Ты чего тут скребешься, Петлюк?