Потом он, жалобно и неловко улыбаясь, глядел вслед командиру, идущему к орудию. Потом оглядывался, ища, кому бы объяснить, но никому до него дела не было, все расчеты стояли по своим местам, и лица людей были напряженны и суровы.
Алфимов потоптался, похлопал ладонью о ладонь, поправил ушанку. Ему еще очень хотелось попросить у кого-нибудь закурить, но просить как-то было неловко, и он побрел обратно на свой НП.
Он нашел брошенную в поле свою катушку, снова надел ее на спину. Теперь уже не было нужды ползти. Синие тени лежали на снегу, и можно было обходить открытые места, потому что во впадинах лежали эти синие тени.
И вдруг живой и мощный голос орудия донесся сюда, и с веток елей стали медленно падать ватные комки снега.
И при звуке голоса орудий он внезапно почувствовал, как сладко тает в сердце горечь обидного недоразумения и как становится ему хорошо.
Ведь это по его линии течет ручей тока, и это он, его ток, в стволах орудий превращается в карающий смерч зрячего огня.
И он шел. И было очень холодно. И он знал, что на НП, в снежной яме, будет тоже холодно, и что впереди предстоит еще длинная ночь и эта ночь будет тяжелой. Но живительная теплота радости все сильнее и сильнее заполняла все его существо, и он шел и улыбался усталым лицом.
Потом он сидел в яме, где был расположен НП, и докладывал командиру. Командир лежал на животе, опираясь локтями в мятый снег, и держал у глаз бинокль. Не оборачиваясь, командир диктовал телефонисту цифры.
Алфимов рассказывал медленно и обстоятельно. Командир, сразу поняв в чем дело, сказал:
— Молодец!