Продвигались по одному. Пока один полз, другие лежали, прилипнув к влажной земле, вслушиваясь. Достаточно одного неловкого движения, чтобы вся тишина треснула и обрушилась огнем.
Дно, извилистой балки служило лучшим скрытым подступом к кустарнику, где был назначен рубеж скопления. Но так могли думать и немцы. И Колобухин повел бойцов не по балке, а по брошенным, оползшим старым окопам, наполненным тяжелой талой водой.
Брели, склонившись, прижимаясь грудью к воде, и если у кого всплескивало под ногой, все останавливались и ждали.
В кустарнике лежал снег. Он был почти сухим, и люди лежали на этом снегу в мокрой одежде.
Колобухин, оставаясь верным себе, произнес одними губами:
— Продукты здесь хорошо хранить, не испортятся. Как в леднике.
Потом он вынул фонарь со стеклом, заклеенным черной бумагой. Бумага в одном месте была проколота булавкой, и узкий, как паутина, луч повис на циферблате часов.
— Вот немного, остынете, — сказал Колобухин, — и скоро начнем.
Все произошло так, как рассчитал Колобухин.
В момент переноса огня в глубину бойцы пробрались в немецкие траншеи. Саперы взорвали два бетонированных дота вместе с гарнизонами. В изгибах ходов сообщения стали автоматчики. В колодцы для сброса воды залезли бойцы, которые должны были пропустить мимо себя немцев и бить им в тыл гранатами. Два ручных пулемета и один немецкий станковый выставили наружу, чтобы вести огонь, если немцы попытаются вылезать из ходов сообщений.