— Давай донесение, я сам доставлю, — сказал дрогнувшим голосом Остап.
— Вот это орел! — радостно оживился Гуртопенко. — Ты же в момент доскачешь.
— «Доскачешь»? — отшатнулся Остап. — «Доскачешь»!.. Да за кого же ты меня посчитал? Да как бы я после в глаза своим коням смотрел? Пёхом пойду.
— Невозможно, товарищ Чудь, грязь, топко…
— Ладно, не твое дело. Только ты, Гуртопенко, будь другом, побудь с конями. Всем заклинаю — побудь, никому не давай! Дашь — вот клянусь, побью! Ты знаешь, я горячий. Потом вот гнедая кобыла… Пойдем, покажу. Опросталась она недавно, а парнишка помер, так она тоскует. Утешь ее, поласкай, почеши за ухом, она любит это. Утешь… Да где тебе, грубый ты человек!
Остап шел, и тоска по брошенным коням грызла его сердце.
Единственная радость в его тяжелом пути была встреча со знакомой лошадью из колхоза.
Остап остановился, поговорил с возницей, оглядел стоптанные копыта лошади и, настрого приказав сделать спайки, пошел дальше, еще больше тоскуя.
Переходя возле станции Ерик, Остап оскользнулся на насыпи и рухнул в воду. В политотдел он пришел ночью.
Сдав пакет, он наспех выжал в сарае штаны, переобулся и пошел, не отдыхая, обратно.