Ячики Серпиу уложил на полу три шкуры, наладил постель и перед сном пошел на двор. Я вышел вместе. Прямо в лицо нам грохнул снежный вихрь и ожог. Старик нырнул в этот снежно-ледяной хаос и исчез. Только мелкие стеклянно-острые льдинки кружились и метались вокруг — больше ничего и никого.
Я побродил несколько минут, стараясь разыскать те нарты, которые караулил второй из товарищей Серпиу. Мне хотелось посмотреть, как же он устроился и как укрылись олени в этом движущемся страшном хаосе, состоящем из мелкого острого льда, от которого нет спасения.
Как можно устроиться, когда нет места, где бы злой, леденящий мороз не пронизывал бы до костей.
На мне крепкий овчинный полушубок, а под ним стеганая ватой телогрейка — и все же через пять минут я чувствовал, что холод гуляет по телу. Гуляет так, словно бы это не мех и не вата, а тонкий ситец. Нет защиты!
Не сыскав нарт, я вернулся в хату. В спину меня последний раз пнул вихрь, пнул и дверь, захлопнувшуюся, точно в нее ударили бревном.
По середине туземной комнаты пылала раскаленная углем чугунная печка. Раскидавшись на шкурах, храпел молодой охотник, а старый зверобой еще ворочался, кряхтя и укладываясь.
Пекарь Дорофеева разбалтывала муку в квашне, творя завтрашнюю выпечку.
В трубе гудит и подвывает. Я долго в этот вечер не мог уснуть. Все так и этак рисовался старый промышленник с глубокими проветренными и промороженными морщинами лица.
Он целился из жалкого дробовика в медведя. Весом в целую тонну. Тому достаточно махнуть лапой, и от охотника останется мокрое место. Но он целится, выбивает оба глаза… Оба! Хорошо — оба. А если бы один?
И стелется ледяное поле, спит мирно глупый морж, прыгает в дикой пляске ослепленный, обезумевший медведь, спокойно, с мертвой лаской светит солнце. Да, хорошо, что оба, а если бы один!